Клизма
Было мне лет десять, и отправили меня на лето к деду в деревню. У деда был дом, баня, огород, сарай, куры, один козёл с мордой депутата и, главное, чердак. А чердак для ребёнка в деревне – это, блять, как Диснейленд, только с мышиным говном, старыми валенками и запахом картошки.
И вот однажды я туда залез.
Лето, жара, взрослые на покосе, бабка где-то с вёдрами, дед упиздовал куда-то. Я один. Свобода. Власть. Чердак. А на чердаке – мешки. Один с какими-то тряпками, другой с зерном, третий с сушёными яблоками.
И вот сушёные яблоки я, конечно, нашёл не сразу. Сначала полазил, почихал, уронил какую-то ржавую хрень, испугался, потом понял, что это мясорубка. А потом увидел их.
Тонкие такие кружочки, сморщенные, сладкие, пахнут солнцем, пылью и бабушкиным компотом. Ну я и начал их жрать.
Сначала культурно. Одну штучку. Потом вторую. Потом уже двумя руками. Сидишь на чердаке, как крыса в царстве припасов, жуёшь, счастливый. Минут через двадцать я сожрал, наверное, полмешка. Пить, естественно, захотелось адски. Спускаюсь вниз, нахожу ковш, набираю воды из ведра и пью. Потом ещё. Потом ещё. И вот тут началась магия, в рот мне ноги.
Сначала живот просто стал плотным. Не болел, а именно набился. Как будто внутри меня кто-то надул маленький батут. Я походил по комнате, подумал, что сейчас пройдёт. Потом лёг. Потом сел. Потом снова встал. Через полчаса я уже ходил по избе, выставив пузо вперёд, как беременный прапорщик. А потом оно начало жить.
Не бурлить даже. Бурление – это когда там что-то человеческое. А тут внутри будто кто-то переставлял мебель. Тяжёлую. Дубовую. С матами. Я попытался перднуть. Ничего.
Точнее, организм сообщил: «Да, запрос получен, идёт обработка» – и завис. Я напрягся ещё раз. Ноль. Только живот стал ещё больше, а где-то внутри, по ощущениям, яблоки собрались в профсоюз и выдвинули требования.
Через час пришла бабка. Я лежал на боку, держался за живот и дышал как старый мопс.
– Ты чего?
Я сказал, что умираю.
Бабка, как человек деревенский, к детской смерти относилась спокойно, но осторожно. Потрогала лоб, посмотрела язык, спросила, ел ли я чего. Я, конечно, соврал, что нет. Потому что уже понимал: полмешка сушёных яблок – это не перекус, это уголовное дело. Но живот выдал меня сам. Он издал такой звук, будто в сарай закрыли железную дверь.
Бабка прищурилась.
– Чё сожрал?
Я заплакал.
Дальше события развивались стремительно. Меня напоили чем-то тёплым, горьким и пахнущим так, будто в кружке утопили бабкин веник. Потом гладили живот по часовой стрелке. Потом против часовой. Потом дед сказал, что против часовой нельзя, потому что «заворот будет». Хотя я до сих пор не знаю, что он имел в виду, но звучало убедительно.
К вечеру я уже был похож на удава, проглотившего школьный глобус. Каждые десять минут бабка спрашивала:
– Ну что?
А что «что»? Хули, заперто.
Граница на замке. Таможня не даёт добро.
Дед в какой-то момент сказал:
– Надо клизму.
По лицам взрослых я понял: сейчас в мою биографию войдёт событие, после которого прежним я уже не буду.
Бабка достала из шкафа резиновую ебалу цвета старого сапога.
Дед деловито сказал:
– Воды тёплой надоть.
Я понял, что смерть – не самый плохой вариант.
В панике я хотел убежать, но с таким животом быстро не бегают. Я добрался до сеней, потом до крыльца, потом до двора, где меня скрутило так, что я схватился за забор. И тут случилось.
Не громко.
Не красиво.
Не героически.
Просто где-то внутри щёлкнул рубильник, и вся эта ебучая яблочная промышленность пошла на выпуск коричневой пастилы. Я сидел на корточках у забора, плакал от облегчения и позора, а куры смотрели на меня с таким уважением, будто я снёс первое в жизни яйцо.
Дед вышел на крыльцо, закурил, посмотрел на меня и сказал:
– Ну вот. А ты клизмы испугался.
Бабка потом долго ворчала, что яблоки теперь надо прятать выше. Хотя выше был только сам чердак, где я их и нашёл. С тех пор я к сухофруктам отношусь с осторожностью.
И вот однажды я туда залез.
Лето, жара, взрослые на покосе, бабка где-то с вёдрами, дед упиздовал куда-то. Я один. Свобода. Власть. Чердак. А на чердаке – мешки. Один с какими-то тряпками, другой с зерном, третий с сушёными яблоками.
И вот сушёные яблоки я, конечно, нашёл не сразу. Сначала полазил, почихал, уронил какую-то ржавую хрень, испугался, потом понял, что это мясорубка. А потом увидел их.
Тонкие такие кружочки, сморщенные, сладкие, пахнут солнцем, пылью и бабушкиным компотом. Ну я и начал их жрать.
Сначала культурно. Одну штучку. Потом вторую. Потом уже двумя руками. Сидишь на чердаке, как крыса в царстве припасов, жуёшь, счастливый. Минут через двадцать я сожрал, наверное, полмешка. Пить, естественно, захотелось адски. Спускаюсь вниз, нахожу ковш, набираю воды из ведра и пью. Потом ещё. Потом ещё. И вот тут началась магия, в рот мне ноги.
Сначала живот просто стал плотным. Не болел, а именно набился. Как будто внутри меня кто-то надул маленький батут. Я походил по комнате, подумал, что сейчас пройдёт. Потом лёг. Потом сел. Потом снова встал. Через полчаса я уже ходил по избе, выставив пузо вперёд, как беременный прапорщик. А потом оно начало жить.
Не бурлить даже. Бурление – это когда там что-то человеческое. А тут внутри будто кто-то переставлял мебель. Тяжёлую. Дубовую. С матами. Я попытался перднуть. Ничего.
Точнее, организм сообщил: «Да, запрос получен, идёт обработка» – и завис. Я напрягся ещё раз. Ноль. Только живот стал ещё больше, а где-то внутри, по ощущениям, яблоки собрались в профсоюз и выдвинули требования.
Через час пришла бабка. Я лежал на боку, держался за живот и дышал как старый мопс.
– Ты чего?
Я сказал, что умираю.
Бабка, как человек деревенский, к детской смерти относилась спокойно, но осторожно. Потрогала лоб, посмотрела язык, спросила, ел ли я чего. Я, конечно, соврал, что нет. Потому что уже понимал: полмешка сушёных яблок – это не перекус, это уголовное дело. Но живот выдал меня сам. Он издал такой звук, будто в сарай закрыли железную дверь.
Бабка прищурилась.
– Чё сожрал?
Я заплакал.
Дальше события развивались стремительно. Меня напоили чем-то тёплым, горьким и пахнущим так, будто в кружке утопили бабкин веник. Потом гладили живот по часовой стрелке. Потом против часовой. Потом дед сказал, что против часовой нельзя, потому что «заворот будет». Хотя я до сих пор не знаю, что он имел в виду, но звучало убедительно.
К вечеру я уже был похож на удава, проглотившего школьный глобус. Каждые десять минут бабка спрашивала:
– Ну что?
А что «что»? Хули, заперто.
Граница на замке. Таможня не даёт добро.
Дед в какой-то момент сказал:
– Надо клизму.
По лицам взрослых я понял: сейчас в мою биографию войдёт событие, после которого прежним я уже не буду.
Бабка достала из шкафа резиновую ебалу цвета старого сапога.
Дед деловито сказал:
– Воды тёплой надоть.
Я понял, что смерть – не самый плохой вариант.
В панике я хотел убежать, но с таким животом быстро не бегают. Я добрался до сеней, потом до крыльца, потом до двора, где меня скрутило так, что я схватился за забор. И тут случилось.
Не громко.
Не красиво.
Не героически.
Просто где-то внутри щёлкнул рубильник, и вся эта ебучая яблочная промышленность пошла на выпуск коричневой пастилы. Я сидел на корточках у забора, плакал от облегчения и позора, а куры смотрели на меня с таким уважением, будто я снёс первое в жизни яйцо.
Дед вышел на крыльцо, закурил, посмотрел на меня и сказал:
– Ну вот. А ты клизмы испугался.
Бабка потом долго ворчала, что яблоки теперь надо прятать выше. Хотя выше был только сам чердак, где я их и нашёл. С тех пор я к сухофруктам отношусь с осторожностью.
