подражание xim (в смысле, спёрто))).

7 ноября мы решили отметить по-буржуйски. С рябчиками, ананасами и дорогим вином. Рябчиков пришлось заказывать заранее. Оказалось, за сто с лишним лет революций в стране многое изменилось, а с рябчиками по-прежнему напряжёнка.

Собрались у Аркадия в загородном доме. Десять человек, все свои. Бизнесмены, финансисты, один депутат. Последнего пригласили для исторической достоверности: в случае революции должен же кто-то первым перебежать на другую сторону.

Обсуждали причины провала коммунизма.

— Да потому что собственность отобрали, а человеческую природу не изменили! — объяснял я. — Как были хищники, так и остались. Только директорами стали другие.
— А ведь предупреждали, — заметил Аркадий. — Призрак коммунизма бродит по Европе.
— Побродил и сдох, — заключил депутат.
— Не сдох, — возразил бухгалтер. — Призраки вообще редко умирают. По определению.
— Особенно если их регулярно подкармливать, — добавил я. — То собственностью, то страхом.
— То расстрелами, — вставил кто-то.

Мы посмеялись.

Аркадий предложил выпить за окончательную победу над призраком. Депутат попросил не торопиться с формулировками: мало ли как изменится политическая обстановка.

Выпили за частную инициативу.
Потом за неприкосновенность собственности.
Потом за то, чтобы больше никогда.

В 19:17 кто-то постучал в дверь.
Три коротких удара.
Охранник открыл.

На пороге стояла девушка лет двадцати пяти. Красная косынка, простенькое платье, совершенно несерьёзные ботиночки. Лицо милое, круглое, глаза большие.

— Товарищи буржуи, — сказала она. — С праздником вас!

Охранник попытался спросить, кто её приглашал. Девушка взяла его за руку, что-то тихонько сказала, и он вдруг сел прямо на пол.

И заплакал.

Аркадий поднялся.

— Девушка, вы ошиблись адресом.
— Нет, голубчик. По списку всё правильно.

Она достала сложенную бумажку.

— Собственники, рантье, финансовые посредники… Ой, сколько вас хорошеньких!

Я заметил, что на бумажке всего три строчки. А она назвала всех десятерых. По именам. Потом аккуратно сложила листок и спрятала.

— Что вам нужно? — спросил я.
— Революция, товарищи.

Депутат немедленно встал.
— Я готов к конструктивному диалогу.

Аркадий расхохотался:

— И что, опять расстреливать будете?

Девушка покачала головой.

— Нет, маленькие. Расстрел отменяется.
— Почему?
— Неэффективно. В прошлый раз человеческую природу пытались изменить, но чаще просто прекращали. Вместе с человеком. Результат гарантированный, а с воспитательным эффектом проблемы.

Она произнесла это так, словно извинялась за неудачную партию пирожков.

— Теперь попробуем иначе.
— Что значит «иначе»?
— Обобществлять будем.

Аркадий прижал к себе телефон.

— Имущество?!
— Нет, солнышки. Имущество оставляем. Даже яхты.

Аркадий расслабился.
— Ну, тогда другое дело.
— Экспроприируем эмоциональное отчуждение.

— Чего?!
— Отчуждение, товарищ. Которое мешает вам чувствовать друг друга.

Я фыркнул:
— Это что, насильно любить заставят?
— Нет, родной. Кого любить, сам решишь.
— А если я против?
— Против можешь. У нас теперь свобода совести. Даже у тех, кто ею редко пользовался.

Депутат одобрительно кивнул.

— А на каком основании? — спросил Аркадий.
— Бытие определяет сознание, товарищ. Мы вам бытие немножечко поправим.

Аркадий усмехнулся.

— И как вы собираетесь…

Он не договорил. Бокал выпал из его руки.

— Ой.

Я тоже почувствовал странное тепло чуть ниже ключиц. Словно кто-то приложил ладонь изнутри и осторожно повёл вниз, под рёбра.

Прижал руку к груди.

Под пальцами билось сердце.

А глубже — будто ещё одно.

Не в моём ритме.

Напротив сидел бухгалтер. Он побледнел и посмотрел на телефон. У меня в животе мгновенно похолодело.

Он снова посмотрел.

Снова.

Я не понимал, чего боюсь. Телефон даже не звонил.

— Что происходит?!

Бухгалтер поднял голову. Наши взгляды встретились.

Страх на секунду ослаб.

И я почувствовал его облегчение.

Не своё. Его.

Позже выяснилось, что у бухгалтера тяжело болела мать. Но тогда я ничего об этом не знал.

— Уберите это! — заорал я.
— Что именно, товарищ капиталист?
— Чужое! Уберите из меня чужое!
— Оно тебе не мешает, хороший мой.
— Это моё сердце! Моя личная собственность!

Комиссарша удивлённо подняла брови.

— Конечно, товарищ. Средства производства не трогаем. Производственные отношения меняем.

Она подошла и поправила мне воротник.

На секунду стало так тепло, что я перестал чувствовать границу собственной груди.

Я отшатнулся.

— Это нарушение прав человека!
— Каких, маленький?
— На частную жизнь!
— Ты мысли бухгалтера слышишь?
— Нет!
— Пароли знаешь?
— Нет!
— Ну вот. Личная жизнь сохраняется.

Она улыбнулась.

— Просто теперь чужая иногда не совсем чужая.

Я хотел возразить, но в этот момент снова почувствовал страх бухгалтера.

Он даже не смотрел в мою сторону.

Первым попытался сопротивляться Аркадий.

Он вызвал начальника охраны.

— Слушай внимательно! Тут какие-то сектанты. Собирай людей, немедленно!

На другом конце ответили.

Аркадий осёкся.

— У тебя дочка заболела?
Мы переглянулись.
— Почему не сказал?

Он медленно опустился в кресло.

— Я его уволить хотел. За опоздания.

— И теперь можешь, товарищ, — заметила комиссарша.
— А если уволю?
— Уволишь.
— И что?
— Потом будешь переживать за него. По-настоящему.

Аркадий побледнел.

— Изверги.
— Мы стараемся без этого.

Депутат тем временем пытался дозвониться до службы безопасности. Потом почему-то позвонил жене. Потом матери. На третьем звонке начал плакать. Впрочем, депутатский мандат с себя не сложил.

За столом началась паника.

Один из гостей заявил, что новая чувствительность уничтожит рыночную экономику.
Другой возразил, что позволит точнее определять потребности клиентов.
Третий предложил срочно запатентовать происходящее.

Я почти успокоился. Нормальные люди.

Но тут третий заметил официантку, которая с утра не присела ни разу, и неожиданно предложил ей стул.

После чего испуганно посмотрел на собственные руки.

— Я ведь её оштрафовать собирался. За разбитый бокал.
— И что? — спросил я.
— Теперь жалко.

Он подумал.

— Может, это временно?

Никто не смог его утешить.

Я вышел на террасу.

Надо было побыть одному.

Внизу, возле садового фонаря, стояла молодая пара. Парень обнимал девушку за талию. Она приподнялась на цыпочки и поцеловала его.

И тут под моими рёбрами что-то дрогнуло.

Сначала робкое ожидание.
Потом нежность.
Два разных чувства. Оба совершенно чужие.

Я видел, как девушка прижимается к парню, и ощущал её счастье. А следом — его. Чуть другое, более горячее, с какой-то совершенно неприличной благодарностью за то, что она рядом.

Между ними словно проходила волна.
И краешком задевала меня.

Я приложил ладонь к груди. Собственное сердце билось ровно, а под ним что-то отвечало на их поцелуй двумя разными ритмами.

Я вцепился в перила.

Мне хотелось плакать.
От счастья двух незнакомцев.

Причём ни один из них даже не подозревал о моём существовании.

Совершенно бескорыстная услуга. Я даже не мог предъявить счёт за эмоциональное обслуживание.

Я невольно улыбнулся. Девушка внизу вдруг оторвалась от парня и посмотрела наверх. Прямо на меня. Улыбнулась в ответ — и продолжила целоваться как ни в чём не бывало.

Позади послышались шаги.

— Плохо, маленький мой буржуй?
— Вы понимаете, что натворили?!

Комиссарша остановилась рядом.

— Не до конца.
— Я чувствую их!
— Немножко.
— А остальных?!

Она посмотрела на огни города.

— Кого-то ближе. Кого-то слабее. С кем связан, на кого влияешь…
— Это же может распространиться!
— Уже.
— Сколько вас таких?

Комиссарша помолчала.

— Не знаю, товарищ.
— Как это не знаете?!
— Я только за вами пришла.
— А кто за остальными?

Она посмотрела на город. И ничего не сказала.

Вдруг она улыбнулась.

Не мне.

— Что такое?
— Там кто-то очень обрадовался.
— Где?!
— Не знаю.

Она прислушалась к чему-то, чего я не слышал.

— Ой. Ещё один.

Внизу мигали тысячи окон.

И вдруг из ресторана до меня дошло слабое облегчение бухгалтера. Затем — чья-то радость. Ещё дальше, почти неразличимо, отозвалось что-то тёплое.

Никаких голосов. Никаких мыслей.
Просто где-то происходила чужая жизнь.
И перестала быть совершенно чужой.

Я зажмурился.

Надо было срочно вспомнить кого-нибудь неприятного.

Например, Лёшу.

Лёша вложил в мой строительный проект двенадцать миллионов. Я даже дал личное поручительство: тогда оно казалось отличным способом укрепить доверие. Теперь Лёша требовал деньги обратно. В последнее время через юриста.

Причём проект не был мошенническим. Мы действительно собирались построить три жилых комплекса. Просто после первого кризиса следовало признать убытки, после второго — закрыться, а после третьего стало неудобно останавливаться. Столько людей в нас поверили.

В результате построили забор.

Отличный, между прочим, забор. Жалко, домов вокруг не было.

Активы у меня ещё оставались. Долгов, правда, было втрое больше.

Лёша этого почему-то не ценил.

С утра он опять прислал сообщение. Я не ответил.

Теперь я представил, как он унизительно требует отчёт перед инвесторами.
Злость поднялась привычная, приятная.
Я представил Лёшу в гробу.
Обычно помогало.

Но на этот раз под грудиной что-то мягко дрогнуло.

Стоило вспомнить его сообщение, как тепло изменилось — стало тревожным, холодным, каким-то совершенно Лёшиным. Меня накрыло страхом за близкого человека. Не моего близкого. Лёшиного.

И сквозь страх пробивалось невозможное: он всё ещё надеялся, что у меня получится выбраться из долгов.

Хотелось его обнять.
Я представил гроб ещё раз.
Теперь хотелось, чтобы Лёша из него вылез.

— Нет, — прошептал я.

Комиссарша подошла ближе.

— Что такое, товарищ?
— Я его ненавижу!

Она подождала.

— Не получается, — признался я.
— Попробуй ещё.

Я попробовал.

Под рёбрами стало теплее.

— Что вы со мной сделали?!

Она осторожно положила ладонь мне между лопаток.

Я вздрогнул.

На мгновение перестал чувствовать кожу на спине. Будто её ладонь лежала не снаружи, а прямо на чём-то очень глубоком, до чего никто никогда не дотрагивался.

— Уберите руку!

Она убрала.

Но тепло осталось.

— Зачем?!

Комиссарша впервые за весь вечер не улыбнулась.

— В прошлый раз мы очень хотели, чтобы люди стали товарищами.
— И что?!
— Не получилось.

Она посмотрела на огни города.

— Теперь пробуем ещё.
И тихонько добавила:
— Только друг друга больше не убивайте, хорошие мои.

На следующий день я решил проверить, не разрушена ли моя способность вести нормальный бизнес.

Встретился со знакомым инвестиционным посредником. Тот сообщил, что у него появился уникальный продукт — защита от нового эмоционального воздействия.

— Полностью блокирует коммунистическую чувствительность, — уверял он. — Стопроцентная эффективность!
— А гарантии?
— Разумеется!

Он улыбался, демонстрировал графики, а я с нарастающим ужасом ощущал его панику. Человек отчаянно нуждался в деньгах. Моих. Причём желательно до того, как я начну задавать вопросы.

А за этим страхом обнаружилась усталость от бесконечной лжи и отчаяние человека, которому завтра опять придётся искать следующего клиента.

Мне стало его жалко.

— Дружище, у вас серьёзные проблемы. С финансами. И, кажется, с совестью.
— Вы меня неправильно поняли!
— Возможно. Но денег не дам. Могу подсказать хорошего юриста.
— Да что с вами всеми сегодня?! Никто не даёт!

Я положил ему руку на плечо.

— Вам, наверное, сейчас очень тяжело.

Он осёкся и посмотрел на меня с ужасом.

— Вы же меня действительно жалеете… И всё равно не дадите?
— Конечно нет.

Он попятился.

— Господи. Раньше хоть ненавидели по-человечески.

И почти бегом ушёл.

Похоже, у зла резко выросла себестоимость. Внезапно выяснилось, что оно держалось на дотациях добрых людей.

К вечеру я решил организовать сопротивление.

Собрал знакомых предпринимателей. Многие уже столкнулись с последствиями новой чувствительности.

Ситуация была катастрофическая.

Один перестал обманывать клиентов.
Другой начал платить подрядчикам вовремя.
Третий продолжал обманывать, но теперь так переживал за обманутых, что заработал язву за двое суток.

Мы решили создать Комитет защиты предпринимательской независимости.

— Наша задача, — объявил я, — вернуть людям право самостоятельно определять свои чувства!
— Согласен, — сказал Аркадий. — Кстати, Рома, мы тут подумали насчёт твоего строительства.

Я насторожился.

— Что именно?
— Тебе помочь надо. Ты же хороший организатор, просто с рисками сильно промахнулся.

Я почувствовал, что он говорит искренне.

Это уже начинало раздражать.

— У меня полгода проект лежит. Небольшой жилой комплекс. Земля есть, финансирование найдём. Раньше предлагать тебе боялся. А теперь, думаю, тебе будет жалко и наши деньги.

— И кто руководить будет?
— Ты.
— С долей?
— Конечно.
— А деньги?
— Деньги контролируем мы. Из твоей доли прибыли постепенно погасятся старые долги.

Я посмотрел на собравшихся.

— То есть вы хотите, чтобы я работал на своих кредиторов?!
— Нет, Рома. Мы хотим, чтобы ты наконец заработал для них хоть что-нибудь.
— Вы хотите воспользоваться моим талантом!
— Разумеется.
— Это эксплуатация!

Аркадий задумался.

— А ты ведь раньше сам говорил, что талант должен приносить прибыль.
— Говорил!
— Вот мы и согласились.

Я оглядел комнату.

Они действительно уважали мои способности.
Действительно хотели, чтобы у меня получилось.
И чтобы я рассчитался с людьми.

Никто не злорадствовал. Никто не собирался меня унижать.

А самое отвратительное — проект был интересный.

Я уже прикидывал стоимость земли, когда вдруг ощутил их ожидание. Сразу нескольких человек. Тихое, осторожное. Никто не давил. От этого почему-то хотелось провалиться сквозь пол.

Я спохватился.

— Товарищи! Мы здесь контрреволюцию организуем или кооператив?!

Все замолчали.

Потом Аркадий осторожно спросил:

— А одно другому мешает?

Я вышел, хлопнув дверью.

Контрреволюция окончательно выродилась в общество взаимопомощи.

Дома я отключил телефон, задёрнул шторы и запер дверь.

Налил коньяку.

Тепло под рёбрами постепенно ослабло. Чужие переживания удалились, словно люди один за другим выходили из комнаты.

Наконец осталась тишина. Моя собственная.

Я поднял бокал.

— За победу контрреволюции.
Выпил. Посидел.

Минут через десять поймал себя на том, что прислушиваюсь.

Никого.
Никаких чужих радостей, тревог, волн.

Я даже обрадовался.

И вдруг поймал себя на том, что ищу под рёбрами чужое тепло.

Не было.

Я попробовал вспомнить поцелуй той парочки. Получилось. Но теперь это было просто воспоминание. Как фотография вкусного ужина, которую нельзя съесть.

Захотелось обратно.

Я поставил бокал.

Впервые в жизни я почувствовал себя совершенно одиноким. Хотя ещё вчера считал это нормальным состоянием человека.

И тут до меня дошло.

Революция добралась до того места, откуда я собирался ею руководить.

Тогда я сел за компьютер. Нужно было срочно предупредить общественность.

Я нашёл форум пострадавших инвесторов. Там уже существовала посвящённая мне тема, в которой раньше преимущественно обсуждали уголовный кодекс.

Написал подробное предупреждение. Особо подчеркнул, что сопротивление возможно, и предложил объединиться для изучения способов защиты.

Первый комментарий появился через минуту.

«Роман, вы сегодня нормально ели?»

Я нахмурился.

«Не пугайтесь. У меня вчера тоже началось. Сначала думал, сердце».
«Странная штука. Пока читала ваш текст, прямо под рёбрами потеплело».

Я отодвинулся от монитора.

«А я вас не знаю, но почему-то очень рад, что вы живы».

И тут я почувствовал его радость. Не свою. Чужую. Тихую, почти неуловимую. Но настоящую.

Я закрыл вкладку. Под рёбрами стало теплее. Открыл снова.

«Кто-нибудь ещё чувствует автора?»
«Да».
«Немного».
«Он сейчас испугался».

Я медленно убрал руки с клавиатуры.

«Автор, перестаньте держать дыхание. Мне тоже не по себе».

Я обнаружил, что действительно задержал дыхание.

«Роман, вы сейчас улыбнулись?»

Я только тут заметил, что улыбаюсь.

«Рома, не бойся. Мы же не враги».

Я почувствовал ладонь на плече.

Обернулся.

Никого.

А ладонь осталась.

Через несколько секунд рядом легла ещё одна.

Я сидел один в запертой квартире.

«Роман, вы там?»

Я зачем-то написал:

«Жив. Спасибо, товарищи».

Ответ появился почти сразу.

«Рома, рад, что ты живой. Двенадцать миллионов всё равно верни. Лёша».